9

Опять тянулись дни.

Сурт посуровел.

Он больше не шутил, как раньше,

Стал явно замкнут.

Ссылался на болезнь,

Но взгляды к телу липнут.

Не в праве вызывать он подозренье.

Его видение во снах: они с Нагиром в комнате одни

И тот беспечно весел.

А Сурт становится все меньше -

Тоньше волоска и ниже пыли...

И за спиной Нагира трется тень,

Как наважденье.

И тьма смыкается над адом его сути.

Он просыпался и его трясло.

Такой безумной мути

Не чувствовал в себе он никогда.

Но день уже в пути

И нужно подниматься -

Он все-таки начальник, он весом и важен...

Но вместо желчи - талая вода.

В ней отблеск смутно отражен

Зачем-то гаснущей настойчиво свечи...

(Ведь пламень веры лишь в надежде вечен)

Он должен дню на растерзание отдаться,

Который в гибельном провале ночи быстротечен;

Упрямо движимый во спазм не сна, а муки.

Птица в добровольной клетке - не иначе.

Но избавление от пут себе навязанного долга

Пока что даже не маячит

На горизонте.

Он смотрит, сидя на кушетке молча,

На спаянные с мерзлотой души раскрытые в ладони

 руки -

Свое бескомпромиссное оружье палача,

Их тягость смертоносную от сердца пряча.

Добраться до Нагира - нужны годы.

Взять штурмом бастион дворца -

Спугнуть добычу,

Если жертва будет вне пределов града:

Перемещения Нагира - строгое табу.

А это значит...

Настичь его он мог бы...

Лишь в мечте.

По сути ж - НИКОГДА?!

Цветут дворцовые сады,

Им рад навизор...

Но маска скрытой горечи

Не сойдет с лица!

Уходит время к жутковатой ночи.

И сам с собой во сне он начинает спор.

И еле слышный шепот губ: «молчи...»

Со стороны не ясной тени.

Но пьяно рвутся, закусив удила кони

И он восходит на пьедестал позора.

Так что же, деверь гордый ума и топора,

Где твой исток?

Исток надежды.

Но в сердце только стона отзвук,

Из мозга вырван плоти сгусток;

Он различает вдалеке Её сады...